Описание

Мне очень нравятся персонажи моей книги, которые вроде бы не главные, но входят в текст — и сразу начинают жить своей отдельной жизнью.

Караташ у меня именно такой: древний колдун, наполовину человек, наполовину камень, спутник молодого хазарского тархана.

А это — его встреча с Сирин.

#КотБаюнРассказывает

Караташ, круглым тёмным камнем, уже столетие лежал в горах Чор под палящим солнцем и ждал...

И вот однажды молодой, сильно раненый хазарский воин упал на него.

Кровь, жертвенная или пролитая в бою, — это единственное, что пробуждало его от каменного сна, и он оживал…

Раненый Айбар, молодой хазарский тархан, вздрогнул, чувствуя, что камень под ним зашевелился.

Он увидел, как течёт его кровь по щели камня, но то оказалась не щель, а рука, примыкающая к телу. И рука та шевелилась…

Камень прямо на глазах превращался в сухого, скрюченного старика.

Один глаз у старика был живым и пронзительным, а второй так и остался каменным. Трёх пальцев на его левой руке не хватало, а весь лысый череп и лицо были покрыты глубокими ритуальными шрамами, изображающими ход ночных светил.

За своё пробуждение старик, оказавшийся древним колдуном, согласился стать молодому воину спутником и прорицателем, привлекая для молодого тархана военную удачу и милость богов.

После каждой победы Караташ орошал своё нутро и тело жертвенной кровью пленников и от этого становился сильнее, пророча своему молодому Айбару всё новые и новые победы.

Эти победы и завели их обоих на другой край земли, где вместо гор властвовали леса и вода текла с неба часто и щедро.

Караташ пошевелился.

Духи леса звали его. Незнакомыми, переливчатыми голосами, но среди всех них был один чарующий голос, что звал именно его.

Он, проживший колдуном и камнем не одну сотню лет, чувствовал иную силу этих мест, этого Тёмного Леса.

Он, древний обитатель гор и пустынь, оказался совсем в другом мире, где даже камни вязнут в земле, обрастают травой и кипящей в ней жизнью.

Караташ поднялся с циновки, накинул плащ и вышел из юрты.

Воздух можно было потрогать рукой, такой он был плотный и насыщенный запахами прелых грибов, цветущих трав и сырой земли.

Его каменный глаз смотрел на мир и видел в нём то, что не видел человеческий.

Деревья переговаривались меж собой не словами, а снами, едва касаясь друг друга кронами.

Вода, что бежала из земли белым ключом, пела тихим девичьим голосом.

Его уши, привыкшие слышать приказы, крики жертв и вой ветров, здесь улавливали множество других звуков, и все они были про жизнь.

Среди всего многоголосия он слышал один певучий голос, что звал именно его.

Чарующий, нежный и такой прекрасный, что Караташ последовал за ним.

Песня вела его невидимой нитью вглубь чернеющего леса, в самую его чащу.

Вскоре он вышел на небольшую поляну, освещённую чуть откушенной луной, и увидел поющую птицу, сидящую на ветке большого дерева.

Крупную, почти с него самого, с головой девичьей и тёмными волосами, в которых блестел серебряный венец.

Красные каменья венца полыхнули каплями крови.

Увидев его, птица встрепенулась, расправила свои огромные крылья и переступила ногами.

Пёстрое оперение её переливалось в лунном свете.

В тех краях, откуда он родом, женщины скрывали не только своё тело, но и лицо, пряча его от ветра, песков и жадных мужских глаз. Здесь же все женские прелести были напоказ: распущенные волосы, белый лик, обнажённая грудь.

Он, глубоко вздохнув, подошёл ближе, вглядываясь в её лицо.

Губы девицы, словно вылепленные искусным мастером, приоткрывались, издавая чарующие звуки; тёмные ресницы бросали длинные тени, прикрывая колдовские глаза.

Белые плечи, переходящие в крылья, и грудь мерцали, словно выточенные из лунного камня.

От этих откровенных прелестей его спина невольно распрямлялась, а взгляд становился… жадным.

Он вдруг вспомнил, что когда-то, до камня, он тоже мог хотеть.

Пение девы-птицы было так упоительно, что в груди его, где обычно дремала лишь холодная тяжесть бытия и жажда крови, что-то сдвинулось и заныло.

Глухая, почти забытая тоска по тому, что он потерял, овладевала им.

Караташ спускал взгляд ниже, туда, где бархатный живот покрывался мелкими каёмчатыми пёрышками, переходя в птичьи ноги, лохматые, как у совы, поросшие пером до самых когтей.

На каждом пальце птичьей лапы сверкал перстень или кольцо тончайшей работы, украшенные самоцветными каменьями; лишь один перст был пуст.

Она пела.

И в её песне не было слов, а только видения: зелёные побеги, пробивающиеся из-под чёрной земли; тяжесть дождевой тучи, несущей живительную влагу; сладость первой любви и горечь последнего прощания; хрупкость человеческой жизни и вечное, неторопливое вращение звёзд.

В его каменной груди снова что-то дрогнуло и болезненно сжалось — то ли тоска, то ли предчувствие.

— Кто ты, чудесная птица? — проскрипел он, когда песня закончилась и она, поведя плечом, поправила локон.

— Я, вещая птица Сирин, поющая судьбу, — ответила она голосом, похожим на звон хрустальных колокольчиков.

— Спой! Спой ещё, чтоб я услышал. Спой, чтобы я забыл запах крови и звон металла…

— Если я продолжу, то забудешь ты и жизнь свою, и имена свои, и то, зачем пришёл в эти земли, — проговорила Сирин, и в её глазах мелькнула грусть. — Станешь просто камнем, что навеки останется под этим дубом…

Птицы его мира были стервятниками, реже хищниками, остальные же — просто пища.

Видеть, что в этих лесах живёт существо не менее древнее, чем он сам, птица-дева, носительница колдовской крови, было заманчиво.

Караташ погладил своё ожерелье с артефактами, нащупывая нужное.

«Когда мой Грифон, спящий в когте на моей груди, оживёт, — думал он, поглаживая острый кривой коготь на волосяной нити, — я прикажу ему принести эту птицу. Я сделаю клетку из рёбер поверженных врагов, и она будет петь только для меня!»

Он плотоядно облизал тонкие, потрескавшиеся губы, будто уже пробовал её песню на вкус.

— А зачем ты звала меня, о голос лесов? — в речи Караташа проступили отзвуки красноречия, привычки льстить тем, кем хочешь воспользоваться. — Разве чтобы показать сладость, которую я не могу вкусить?

— Чтобы напомнить пророчество, хранитель древних скрижалей, — сказала птица. — Чего же ты желаешь? Вечного сна в тени дуба? Или же передашь песнь мою молодому тархану, что топчет конями наши земли?

— Что передать ему, о чудесная Сирин?

— Скажи молодому волку, что идёт с тобой: пусть берёт девицу-птицу, что ему суждена, и договор, скреплённый словом и омытый кровью, — не рушит. Тогда придёт к нему и удача в степи, и любовь, и счастие у очага… О том — песня моя…

— Передам… — прошелестел он, и в его голосе прозвучала покорность, смешанная с досадой.

Караташ снова сгорбился, став ещё ниже, ещё круглее, будто втягивая голову в разом окаменевшие плечи, и поплёлся в лагерь, чтобы отнести послание Айбару.

До рассвета оставалось совсем чуть-чуть.

Как вам Караташ? Отталкивает или хочется узнать о нём больше?