Описание

Знаете ли вы, что не все птицы рождаются из яиц? Некоторые из них были когда-то женщинами. В Гочевском городище, на крутом берегу реки Псёл, живёт молодая ведунья Ягиня, что дарит людям древние знания богини Макоши. И сегодня ночью её самая способная ученица, тихая и добрая Глаша, должна пройти обряд оборотничества, чтобы стать птицей.

#КотБаюнРассказывает

Слушайте…

Луна наливалась белым молочным светом, будто полная крынка молока, и колдовская кровь Ягини говорила, что время оборотнического ритуала для Глаши уже совсем близко — сегодня. В этом году он будет проходить здесь, в Гочевье, на родной земле новой оборотницы.

Ягиня надевала свою ритуальную одежду: длинную серебристо-зелёную рубаху из тонкого полотна крапивы, украшенной по подолу обережной вышивкой и таким широким разрезом на груди, что развяжи верёвочки — и рубаха свалится с плеч, чтоб удобнее было оборачиваться в птицу. Повязала на талию понёву, а из украшений — только перья, вплетённые в тонкие косички распущенных волос.

Потом открыла большой дубовый сундук, который тут же осветился пером Жар-птицы, и Ягиня, отодвинув заготовки воска для гаданий, заговоренную глину для куколок, мешочек с зубами хищников, что глухо и недовольно застучали, что их беспокоят, вынула бесценный свёрток. Она развернула его, ещё раз взглянув на накидку, сделанную из рыже-серых перьев, взяла её в руки и прошептала:

— Пора тебе в первый полёт, птичка моя! — завернула накидку обратно в холстину и заперла сундук на замысловатый ключик, упрочив затвор заклинанием.

***

Год назад, на такие же купальные ночи, она вместе с Глашей собирала крапиву. Это был первый обряд — испытание для этой молодой ведуньи, чтобы она обрела крылья. Ягиня шла рядом и сказывала ей, что брать надо «навью» крапиву и только ту, что растёт на границах, у тынов или на опушке, где лес с полем сходится. Те стебли, что тройной силой проросли и смотрели в три мира — в Навь к предкам, в Явь к миру и в Правь к небу. Глаша рвала её без рукавиц, обжигаясь колючим соком. Она шептала заповедные слова, обращаясь к духу-жаливнику, чтоб меньше кусался, пела плачевные напевы, окропляя слезами жгучие листья, и собирала крапиву в снопики, перевязывая их ведуньей петлёй. Руки её краснели, покрывались волдырями, что жгли и невыносимо и немели, но девица продолжала искать в высоких зарослях тройные стебли и рвала их с корнем.

Так, с двумя охапками навьей травы в опухших руках, они с первым лучом возвращались в селище и развешивали крапиву на сушку в потаённом месте под крышей бани. Потом вымачивали её почти полный круг луны в тёмной воде старицы, у капища Тёмных Богов, и вода та от лежания травы становилась чёрной, как дёготь, и густой, словно кровь земли. А когда стебли делались мягкими и отдавали свой клей духам воды, они промывали их в светлых, быстрых струях Псла, выколачивая прах крапивной плоти деревянными вальками до тех пор, пока не обнажалось лубье — серебристо-серое, прохладное на ощупь. Они не спешили и не медлили, но к сроку Макоши надо было ещё растрепать и вычесать длинные стебли, подготовив кудель ко второму обряду, который нужно провести до отлёта птиц.

Птиц для будущих оборотниц выбирала Ягиня сама: она смотрела в душу девицы или женщины и видела, какая птица подходит ей по самой сути. Для яркой, свободолюбивой, острой на язык и поступки Радославы подходила соколица; для красавицы Беляны был выбран лебедь; для маленькой и вертлявой Зорьки — воробушек; а вот для тихой, доброй и неприметной Глаши как нельзя лучше подходила горлица.

За ней-то они и пошли зябким утром, прихватив с собой спряденную крапивную кудель. Ягиня знала: девицы-оборотницы не простые, с волшебной кровью, данной духами или самими богинями — и тёмными, и светлыми. Глаша была такая. Ягиня растила эту девочку с малолетства, привечая и обучая травам и обрядам. Ждала, когда пробудится, заговорит в ней волшебная кровь оборотницы, доставшаяся ей от бабки, и вот в прошлом году её время пришло.

Они с Глашей стояли на высоком берегу и призывали птиц. То была стайка из дюжины горлиц, рассевшаяся на ветвях приречной ивы, склонившей свои гибкие ветви к воде. Они не сидели смирно, а постоянно перепархивали с ветки на ветку, поводя изящными головками. Воздух был наполнен их воркованием.

Ягиня, будучи обавницей, что владеет чудотворной силой слова и голоса не только людей, но и птиц, воззвала к стае, и слова её летели, обернувшись птичьим щебетом:

— Слушайте, пернатые, вольные! Ищет душа девичья пару себе, крылья для полёта, очи для дали. Кто из вас добровольно покинет вольный ветер, кто отдаст тело своё на великий переход? Не смерть ждёт ту, а новое рождение в плоти ведающей, человечьей!

Птицы хлопали крыльями и шумно взлетали с ветвей.

Лишь одна осталась сидеть чуть поодаль, на тонком прутике ольхи. В её движениях не было суетливости сородичей. Она была тиха и сосредоточена, ворковала как-то особенно мелодично, растягивая свои «турр» в задумчивую песнь. Её спинка и крылья были покрыты узором из чешуек — каждое пёрышко будто оторочено по краю охристо-бурой каймой, что создавало впечатление дикой, лесной ряби, а на плечиках — перья цвета спелой, почти рыжей вишни. По бокам её шеи тянулись чёткие полоски — сизо-чёрные и беловатые, словно кто-то нарисовал их угольком по снегу. Казалось, что пташка не просто высматривает зёрнышки или насекомых на земле, а внимательно наблюдает за миром — за бегущей по воде рябью, за кружением редких мошек в холодном утреннем свете, за двумя фигурами, стоящими совсем рядом. В её лёгкой трепетности, в том, как она поправляла клювом пёрышки на груди, была особая, трогательная незащищённость. Она оказалась самой юной и доверчивой в своей стае, именно той, чей мягкий нрав и тихий голос так похож на Глашин.

Горлица ещё покрутила головкой и тихонько запела негромким, глуховатым и удивительно мирным: «турр-турр-турр-турр...», грустно глядя Ягине в глаза.

— Подойди, — велела она Глаше. — Руку протяни.

Глаша осторожно подошла, и птичка, шумно вспорхнув с ветви, уселась ей на руку. Только теперь Глаша понимала, чьи крылья она возьмёт для полётов и какая цена за это будет заплачена.

Ягиня разложила кудель, взяла жертвенный костяной нож со знаками всех Трёх Миров и с тайными заклинаниями по ровным граням и полоснула Глашину ладонь; яркая кровь тяжёлыми каплями полилась на пряжу.

— Сестрица-горлица, послушай зова крови. Отдай свои пёрышки на руки-крылья, отдай голос на девичью речь, отдай душу-птицу в человечье тело. А взамен возьми долю её, судьбу её, радость и боль её. Стань ей сестрой по крови и по духу.

Ивы встрепенулись от порыва ветра, а по речной глади пробежала волна.

Ягиня взяла птичку, вложила её в раненую руку Глаши.

— Путь назад закроется с последним ударом сердца. Ты готова, сестра? — говорила она, присев и глядя птице в глаза.

Горлица не дрогнула и не отпрянула от ножа. В её тёмных глазах-бусинках не было страха, а только тихое понимание.

Ягиня кивнула ей и неуловимым движением этого же ножа пронзила горлице сердце. Удар был лёгким и метким, не оставляющим страданий. Теперь их кровь, перемешиваясь, окропляла волшебную кудель, и та из серебристо-серой, мерцающей в жидком солнце, становилась бурой.

Глаша чувствовала, как по её руке, обжигая, течёт не только её собственная, но и птичья кровь, и в этом жжении была не только боль, но и странное обещание — обещание крыльев.

— Духи леса, реки, неба — сварги! — говорила Ягиня сокровенные слова. — Узрите девицу с чистым сердцем, что просит у мира крылья. Примите сестру её — птаху, что согласилась плоть свою покинуть, чтоб в плоть человечью вселиться. Не на погибель, а на единение! Скрепите сей союз, примите жертву добрую!

Ягиня говорила и через жертвенную кровь, через волшебные крапивные нити кудели, связывала их друг с другом, склонившись над самым птичьим тельцем, подставляя нити под капли, пока последняя не упала на потемневшую пряжу.

Глаша стояла, едва дыша, слёзы текли по её щекам, а через рану шло волшебное тепло, растекаясь по всему телу. «Это же птичья душа! Это она… Я чувствую её… Её крылья, её свободу…» — прошептала она, закрывая глаза.

Ягиня осторожно вынула из её рук бездыханное тельце, завернула в жертвенную кудель и посмотрела на Глашину ладонь.

— Пусть болит. Это твоя плата.

А потом самыми длинными зимними ночами Ягиня ткала из этой кудели узкое, меньше локтя, полотно, в которое вплетала взятые у горлицы маховые перья, сушёные птичьи лапки, сердечко, клювик, бусинки-глазки, перемежая их волшебными нитями своих заклинаний и песен, превращая полотно в небольшую накидку на плечи, которую накинет на Глашу во время обряда её оборотничества.

***

Ягиня оглянулась по сторонам и стала выходить из больших ворот, кивнув стражнику, что не мигая рассматривал её, одетую в белые одежды и с распущенными волосами. Она вышла из городища и направилась к концу селения, где они встретятся с Глашей и вместе пойдут к заповедному холму, куда слетались оборотницы со всего Посемья. Теперь, накануне новых купальских ночей, Глашу — её самую способную ученицу — ждал первый обряд оборотничества.

Они шли сначала вдоль Псла, а потом свернули к старому руслу реки.

— Расскажи, Ягиня, — тихо спрашивала Глаша, — а ты когда оборотницей стала? Кто делал тебе накидку?

— Сама училась. Кровь у меня оборотная сильная, но я тоже молодая ещё, многого не ведаю, учусь у Макоши.

— Это ты не ведаешь? Ты любую хворь в княжестве заговариваешь, ранения у воинов излечиваешь, нас всех премудростям учишь.

— Любую, да не любую, Глашенька. Очень много ещё в этом мире нам неведомо, непознанно, чудно.

Она впервые говорила с ней как с равной, и Глаше хотелось как можно больше всего узнать.

— Ягинюшка, а оборачиваться больно? Как я такая большая, — она провела рукой по рубахе от плеч до колен, — в маленькую птичку обернусь? Куда остальное-то денется?

— Колдуны и колдуньи не только в птичку обернуться могут, но и комариком и змеем огромным обратиться. Размер не имеет значения. Оборачиваются они не от блажи своей, а для служения той силе, что по жилам их течёт, и не всегда это в радость, Глашенька.

Так за разговорами они зашли в глушь старицы, поросшей по берегам подлеском и деревьями, и дошли до заповедного холма, над которым уже кружили птицы: сороки, стрижи, голуби, лебедь и малые птахи без счёту, и стоял несмолкаемый, радостный гомон, будто само небо говорило птичьими голосами. Ягиня приветствовала их, махала им, радовалась, а потом взяла Глашу за руку и сказала:

— Эта полная луна нашу силу пробуждает, время пришло!

На пологой вершине она поставила суму и стала развязывать свою понёву и рубаху; та светлой волной скатилась с её плеч и разлилась у ног круглой лужицей. Ягиня вышагнула из неё и взяла Глашу за руки:

— У тебя всё получится, сестра моя. Познакомься со своей новой стаей.

Ягиня чуть отступила, а Глаша дрожащими руками стянула одежду и стала распускать косу, но как только лунный свет обнял её, она расправила плечи и подняла лицо в небо, отдаваясь той силе, что пробуждала в ней эта ночь. Так и стояли они, облитые лунным светом, подняв к небу руки и лица, принимая в себя магию этой огромной полной луны. Птицы кружили вокруг них, а потом падали наземь и оборачивались нагими женщинами, чтобы встать рядом с ними и в человечьих телах испить то волшебство, что щедро раздавала колдовская луна.

Первой к ним подошла старая женщина с седыми, как иней, волосами и лицом, иссечённым морщинами-дорожками, крючковатым носом и зорким взглядом охотницы:

— Приветствую вас, сёстры, — проскрипела-прокаркала старуха, поднимая к ним страшные кривые, как когти, пальцы. Она пристально, как хищник, осматривала Глашу своими чёрными, как смородина, глазами. — Не стань добычей моего племени… — скрипела она, подходя ближе к новенькой и касаясь её кожи костяным пальцем. Глаша вздрогнула, будто коготь в её плоть вонзился. — Берегись опасности с неба. Тех, чьей добычей ты сможешь стать при полёте.

— Не пугай так сразу сестрицу нашу, Верена! Она и так дрожит как молодой птенец, — говорила необыкновенно красивая женщина, что смеясь подходила к ним.

Глаша думала, что никого уж не может быть краше Ягини, а оказывается, есть.

— Я не пугаю, а упреждаю, — отвечала старая, отнимая палец. — Погибнет в полёте твоя птица, погибнешь и ты… Я век коршуном в небе… Не стань добычей…

Глаша почтительно поклонилась, а Ягиня положила старейшине-птице руки на плечи:

— Сестра, прими в стаю Глашу-горлицу, что сердцем добра и жертву добровольную принесла. Пусть станет она одной из нас. — и Ягиня тоже склонилась перед ней.

— Приму, если крылья прирастут… Многие хотят, да не все могут…

— Лёгких перьев тебе, — говорила красавица. — Я — Беляна, птица-лебедь, а это наш страж и охотник Верена-коршун.

Женщины по очереди подходили к ним, приветствовали, а потом клали свою руку на живот или на грудь Глаши, чувствуя её суть, знакомясь и давая напутствия:

— Зорких глаз тебе и ветра в крылья — я Радослава, соколица. — говорила высокая статная женщина, и Глаша снова удивлялась красоте оборотниц.

Потом подошли сразу три девицы, похожих как сёстры и всё же разные. Все черноглазые, черноволосые, брови и ресницы точно угольком подрисованы, волосы кудрятся, а кожа бела как молоко. Точно сороки они, мелькнуло в голове у Глаши, и девицы-птицы дружно рассмеялись. Переглядываясь, они затрогали Глашу руками и всё стрекотали, стрекотали: счастия, веселия тебе, здоровья, суженного любимого, деточек-птеньчиков…

— Ступайте уже, неугомонные! — улыбаясь, прервала их Ягиня.

Была ещё малиновка, воробушек, ласточка и ворона.

Каждая оборотница подходила к Глаше и шептала своё сокровенное: мудрость о ветре, по которому узнаёшь дорогу домой; знание о боли первого превращения; радость от полёта; нежность к птенцам, оставшимся в гнезде человеческой жизни. Это были не слова-заклятья, а пожелания, дар. Живой опыт, переходящий от кожи к коже, от сердца к сердцу.

— Становимся в круг и приумножим нашу силу, обменяем наш опыт, соединимся друг с другом песней и танцем священным! — громко, на всю поляну провозгласила Ягиня.

Все взялись за руки, оставив Глашу в центре, и запели. Голоса у них были разные — высокие и низкие, чистые и хрипловатые от ночного полёта. Но вместе они сплетались в одну странную, завораживающую песнь, где слова уступили место чувству. Потом они захлопали в ладоши, притоптывая босыми ногами по прохладной траве, выгибали спины, мотали головами, и блиставшие серебром волосы метались по обнажённым спинам точно крылья. Лунный свет не просто лился на них сверху, а вплетался в их круг, связывая серебряными нитями запястья, плечи, сердца.

Ягиня обрызгала сестёр взятой с травы росой — и это было благословение воды; осыпала горстью сорванных тут же трав — благословение земли. Воздух гудел от их голосов и шелеста крыльев, а огнём были они сами — их тёплые тела, их горячая кровь, их пылающие в эту ночь души. Они подошли к Глаше плотно, точно гнездом-коконом окружили её, и закрыли собою. Обнимали, принимали, передавали ей, совсем молоденькой и неопытной, всю свою женскую и птичью мудрость. От этого живого кольца плоти и дыхания исходила волна такого тепла, что ночной воздух вокруг них колыхнулся, стал видимым, как марево над тёплым озером.

Это была магия, которой нельзя было повелевать в одиночку. Она рождалась между ними — в доверии касания, в единении дыхания, в общем ритме бьющихся сердец. В этом таинстве Ягиня была старшей сестрой, держащей пространство, чтобы младшая могла совершить свой первый шаг. И когда наступил миг для этого шага, она подняла руку. Круг разомкнулся, и на холме воцарилась та звонкая, напряжённая тишина, что бывает только перед рождением или великим переходом. Все женщины, как по незримой команде, опустились на колени, прижав ладони к земле — стараясь взять её притяжение себе, чтоб новой птице было легче взлететь первый раз.

Ягиня подошла к Глаше сзади, держа на вытянутых руках накидку, показала её духам, птицам и ведуньям вокруг и сказала небу и земле:

— Сестры! Крылатые и двуногие! Примите в круг наш Глашу-Горлицу, что принесла добрую жертву и плату кровью! Ныне душа её сроднится с душой птицы, и прибавится у нас ещё одна пара крыльев!

— Принимаем! Видим! Ждём! — отвечали ей низким гулом и с земли, и с неба.

— Вот черта. Вот рубеж. — говорила она вновь задрожавшей девице. — По сю сторону — ты Глаша. По ту — ты Горлица. Нож — это мост твой на все времена. Через него душа переходит, через него тело перекидывается. Ступай! И не оглядывайся!

Ягиня накинула на её плечи накидку.

Глаша закрыла глаза, сделала глубокий вдох — последний вдох человека — и шагнула через нож. Крапивная навья ткань, пропитанная жертвенной кровью двух существ, стала расползаться нитями по коже, врастая в неё вместе с птичьими перьями, косточками и частичками её горлицы. Глаша вскрикнула — голос её оборвался. Кости захрустели, как зерно в жерновах. По спине и рукам, будто раскалённые иглы, прорастали перья, и она стала оседать на землю.

Ягиня обошла её, присела и стала смотреть, как проходит перевоплощение, как справляются с тем новым, происходящим с ними, и девица, и птица. Права была старая Верена: не все проходили обряд. Если девице не хватало сил или духу, то она не проходила рубеж и погибала при переходе, так и не став птицей и не оставшись человеком.

Глаша билась в уже утоптанной от танцев и хороводов траве, но вскоре горлица, приняв свой окончательный вид, расправляла крылья и неуверенно вставала на ноги.

— Получилось у тебя! Красавица моя! — восхищённо произнесла Ягиня. — Теперь — лети!

Птица делала первые неуверенные взмахи и, тяжело оторвавшись от земли, немного кренясь то вправо, то влево, стала набирать высоту, взлетая над невысоким холмом. Ягиня, не скрывая радости, подпрыгнула, замахала руками. Её собственный крик ликования — чистый, птичий, сорвался с губ и растворился в общем гомоне. Она смотрела, как новый силуэт, ещё неуверенный, но уже вольный, растворяется в серебристой дымке лунной ночи. В груди у неё пело.

— Сестра. Ещё одна сестра для стаи. И для мира. Получилось.